.RU

Раздел I. Обзор моделей, репрезентировавших психологическое знание о труде в древности и в эпоху феодализма


^ Раздел I. Обзор моделей, репрезентировавших психологическое знание о труде в древности и в эпоху феодализма


Глава I. Психологическое знание о труде в неписьменных функциональных средствах фиксации опыта


^ § 5. Мифологическое знание как разновидность модельных представлений о психической регуляции труда

Для исторической науки в целом реконструкция религиозных представлений является важным критерием уровня духовного развития человеческой общности изучаемого периода, ибо с религией тесно переплетены формы ведения хозяй­ства, особенности развития искусства, познания мира в целом. Для истории психологии труда особый интерес имеют те проявления религиозного мироизучения и культуры, которые зарождались, развивались и сохранялись в народной памяти в связи с потребностями хозяйственной деятельности людей. То есть нам интересна прежде всего так называемая «низ­шая» форма мифологии, представленная в виде сказок, преда­ний, культовых хозяйственных обрядов, в обрядовых песнях, заговорах, пословицах и поговорках, в предметах народного декоративного творчества.

Интересно, что по замечанию специалистов в области исто­рии мифологии [49; 72], именно эта относительно аморфная «низшая» разновидность мифов оказалась более устойчивой и сохранной по сравнению с системой «высших» мифологичес­ких конструкций, отражающей мифологических героев-покро­вителей военно-княжеской верхушки общества, как системы, более зависимой от изменчивой социально-исторической об­становки.

С другой стороны, именно эта «низшая» мифология, вырас­тающая из недр хозяйственной деятельности людей, имеет чрезвычайно много общего для разных племен и народов, территориально разделенных [49; 51]. Мифы имеют содержа­тельное сходство (хотя мифические существа могут по-разно­му называться) в той мере, в какой имеется общее в спосо­бах ведения хозяйства, природных и бытовых условиях людей ранних стадий общественного развития [51 и др.].

Не подлежит сомнению также и то, что «огромный период в жизни человечества был безрелигиозным», как это показано в специальном исследовании [29]. Отсюда следует вывод о том, что религиозные представления в своих примитивных фор­мах охотничьего тотемизма, «аниматизма» (по Н. М. Николь­скому), анимизма появились не сразу в истории человечест­ва, а лишь на определенной ступени, которой предшествовала длительная предрелигиозная эпоха, связанная уже с элемен­тами коллективного орудийного труда. Несколько слов об ос­новных формах мифологических представлений.

Одной из первых примитивных форм религиозного миро­воззрения был антропоморфный «аниматизм» (по Н. М. Ни­кольскому), зародившийся еще в каменном веке. Суть его в том, что человек воспринимал все окружающие его явления природы (растения, животных, метеорологические явления, не­одушевленные предметы) как существ живых, чувствующих, подобных человеку. Так, в сказках камни живут, растут и раз­множаются [51. С. 7], на Севере еще в 20-е гг. XX в. бытова­ло поверье, что «лучшее средство от вихря - бросить в него ножом, и тогда вихрь улетит, оставив по себе следы крови» [51. С. 7].

Такого рода проекция качеств субъекта на объекты, т. е., так сказать, неписьменное приписывание очевидным объек­там неочевидных, но реальных субъектных свойств, может быть понята как несомненный признак знания людей о субъ­ектных свойствах и как своеобразная форма фиксации этих знаний. Реальным психическим механизмом, хотя и неосозна­ваемым, но неизменно обеспечивающим успех фиксации зна­ния, является механизм ассоциации (по смежности или по времени, по некоторому сходству и т. д.).

Своеобразно фиксировались в мифологических представ­лениях и межлюдские отношения, связанные с трудом.

Все предметы и живые существа делились человеком на две группы: «группа объектов, сильнее человека» и «группа объектов, слабее человека» [51. С. 8]. Всем объектам, сильнее человека, приписывалась и особая сверхъестественная способ­ность. Они могли помогать человеку и вредить ему. Поэтому человек старался задобрить «сильные» существа, принести им жертву, создавался культ «сильных», который позволял но­вым поколениям знакомиться с «сильными существами», уз­навать их полезные и коварные свойства и способ обхождения с ними.

«Аниматизм» рассматривается не столько как религия, а как примитивная форма мировоззрения, на основе которой развиваются культовая магия, верования.

Так, объекты, обладающие «силой», становились фетиша­ми и амулетами - стражами, охраняющими человека, имею­щего изображение «сильного» существа. Живые существа, имеющие особую «силу», особенно опасны для человека, рас­сматривались как предшественники племени и защитники. Им поклонялись. Такие звери выполняли роль «тотема». Другой более поздней по возникновению формой мифологического мировоззрения был анимизм, состоящий в вере в воображае­мых существ, которых никто не видел, но с их действиями свя­зывали вредные и полезные, добрые для людей события, со­стояния. Это, кстати, симптом развивающегося воображения человека. Одно дело реагировать на камень или на вихрь, другое - регулировать поведение в соответствии с образом воображения. Так, славяне верили в опасных упырей, вампи­ров, сосущих человеческую кровь, и добрых берегинь. В хри­стианской религии первые продолжили свое существование в виде чертей и бесов, а вторые - в роли святых и ангелов. Упыри - души умерших насильственной смертью, убитых, жертв несчастий. Они населяли опасные места - болота, лес и пр. Берегини - тоже души умерших красивых девушек, в виде птиц и рыб (или смеси человеческого обличья с ними): они обитали по берегам рек, и поэтому здесь люди чувствова­ли себя в относительной безопасности, здесь их «оберегали». К таким невидимым, но «сильным», т. е. обладающим сверхъ­естественной силой, существам, от которых зависит успех, здоровье, урожай или, напротив, несчастье в соответствующей сфере жизни, хозяйственной ситуации относились домовые (души предков семьи), полевики, лесовики, водяные и множе­ство существ, каждое из которых несло свою роль: «Крик­са» - которая нападает на ребенка, когда он кричит [51. С. 15]; «Лень» - которая поселяется за пазухой у ленивого работника; «Смерть» - старуха с косой; «Горе-злосчастье»- невидимка, вспрыгивающая на плечи человека и делающая его несчастным «Чума», «Трясца» - болезни, «Зима» и Дед Мороз, «Весна» - времена года; «Обида», «Сон» и пр. [51. С. 25]. Все это не что иное, как регуляторы поведения, в систему которых «впаяны» и регуляторы труда (надо стря­хивать с себя несчастья, отгонять лень и т. п.).

Анимизм - удобный способ учета различных существен­ных, но непонятных для данной ступени культуры явлений, при котором причину данного явления приписывают соответ­ствующему «духу». Для понимания не требуется ни особой подготовки человека, ни напряженной работы мысли. Если аниматизм имеет основой реальные условия предметной деятельности, людей, то анимизм - более сложно опосредован­ная образами и вербальными понятиями форма отношения к миру, составляющая базу для развития религии и магии. Ма­гией называют культовые действия, связанные с «силой» сло­ва (разного рода «заговоры», заклинания) *.


* Глубокое исследование форм анимизма содержится в ра­боте Эдуарда Тайлора (1871) [77}


По мере становления русской государственности к Х в. с развитием торговли и военной сферы, городов и городских ре­месел в славянской мифологии формировалась система богов - пантеон (Перун, Дажьбог, Стрибог, Волос и др.). Прои­зошло, как и у других народов, выделение верховного бога - покровителя военно-купеческой среды - Перуна (бога грома и молнии). При этом фетиши, которые изготовляли на время и уничтожали (например, сжигали соломенное чучело «Зи­мы» на масленницу), заменялись постоянными представите­лями религиозного культа - идолами, которых делали из де­рева или камня. Все это - отображение, фиксация меняю­щихся межлюдских, в частности, производственных отношений в обществе. С введением на Руси христианства (официаль­но - в 988 г.) языческие боги были свергнуты и заменены но­выми, более приемлемыми для «верхов», и поэтому не оста­лось подробных русских описаний славянского языческого пантеона. Что же касается верований трудящихся масс, то они во многом сохранили пережитки язычества (в форме эле­ментов аниматизма и анимизма дохристианского периода) в устном народном творчестве, сказках, преданиях, былинах, пословицах, обрядовых песнях и ритуалах, в предметах быта.

В целом для древней мифологии, если ее рассматривать в аспекте регуляции поведения, в частности в труде, харак­терны конкретность понятий, образов, связь мифов с конкрет­ными ситуациями, предметами, неразвитость логических опе­раций, отсутствие четких границ понятий, ограниченность по­знавательных возможностей мифологического мышления, при­писывание объяснительных свойств явлений воображаемым, . а не реально действующим силам, тесная связь мифологичес­ких представлений с аффективными переживаниями человека, эмоциями [12].

Если рассматривать мифологическое знание, как опреде­ленную закономерную ступень исторического развития обще­ственного сознания, обусловленную характером бытия, накоп­ленными обществом сведениями о действительности, в частнос­ти о психической реальности, а также возможностями и спо­собами мышления людей, если видеть в мифах не только сту­пень к развитым формам религии, но и ступень к подлинно на­учному знанию, знанию, адекватному потребностям общест­венной практики, то эта позитивная их роль, на наш взгляд, во многом может быть связана именно с высокой эмоциональ­ной насыщенностью, яркой образностью, а также опорой на ряд действий, процедур (пусть пока культовых). Именно эта их аффективно действенная, а позже эмоционально-вербаль­ная (в сказках) сторона, с нашей точки зрения, позволяла сде­лать мифы средством управляемого воздействия на последую­щие поколения, средством передачи общественно важных способов осмотрительного поведения (безопасного труда), ак­куратного пользования орудиями труда.

Первоначальной формой, вероятно, были действия с ана­логами трудовых ситуаций, но для их особой эмоциональной окраски они совершались при вечернем сумеречном свете кост­ров «священного огня», в священных пещерах, под особые зву­ки песен, в условиях особого одеяния участников.

Возможно, что возникновение культовых ритуалов закреп­ляло именно те постепенно найденные формы воздействия на людей, которые позволяли более эффективно создавать у них восприимчивое состояние сознания, управлять их памятью и вниманием, направленно воспитывать в людях требуемые по­лезные для коллективной жизни в условиях постоянной борьбы со стихией личные качества.

Мы присоединяемся к мнению Г. А. Антипова [7] о том, что «...охотничьи и вообще трудовые танцы» служили в пер­вобытной культуре «специфической формой социальной памя­ти, где в весьма еще нерасчлененном виде откладывался социальный опыт». И далее Г. А. Антипов цитирует высказывание М. С. Кагана (Лекции по марксистско-ленинской эстети­ке. Л., 1971. С. 257), которое мы также приведем: «Исполняя охотничий танец перед тем, как отправиться на охоту, люди думали, что они заклинают зверя. В действительности же они заклинали ... самих себя, т. е. подготавливали себя к охоте и подготавливали всесторонне: физически и духовно, практи­чески и психологически. Иначе говоря, магический танец ока­зывался средством общественного воспитания всех участни­ков - воспитания физического, профессионального и эстети­ческого» [цит. по. 7. С. 181].

Мы, конечно, не можем ручаться по поводу того, о чем и как «думали» первобытные люди, следуя ритуалам указанно­го рода, но, в основном принимая ценную позицию двух цитиро­ванных авторов, полагаем, что обсуждаемые мифы и соответ­ствующие действия, ритуалы как раз и были той формой, в которой люди знали о преднастройке к работе, о средствах ре­гуляции соответствующего поведения ее участников - всех и каждого. Да, не было многих и многих абстракций, которые сейчас упорядочивают наше знание о психических регулято­рах труда, но были другие формы и средства знать о психи­ке. По-видимому, эти формы и средства складывались в тече­ние очень длительных (в историческом смысле) периодов времени. Но и внешние средства труда в те далекие времена со­вершенствовались крайне медленно. Полагают, что каменное рубило совершенствовалось примерно в течение ста тысяч лет, прежде чем аморфный камень с заостренным краем стал удобным миндалевидным инструментом. Особенности дина­мики состояний в труде, профессиональных умений и т. п. го­раздо менее очевидны, чем внешний предмет. Чтобы их .ос­воить, неизбежны были не только затраты времени, но и своеобразная информационная избыточность: современный человек может в короткое время научиться и воспользовать­ся очищенными от всякой магии и мифологии средствами, на­пример аутогенной тренировкой или мнемотехникой, чтобы ов­ладеть своим состоянием, своей памятью. Но не будем это от­носить к людям первобытной эпохи. Для них средства овла­дения психикой составляли просто важную часть самого обра­за жизни. Критика и перестройка любого образа жизни, его внедрение должны предполагать, в частности, и соответ­ствующий новый психорегулятивный компонент, если не ми­фологические образы, то столь же эффективные другие внут­ренние средства. Как видно будет из второго раздела книги. сравнительно резкий прогресс машинного капиталистического производства во второй половине XIX в. существенно изменил требования к образу жизни и труда «рядового» члена общест­ва, не предложив соответствующих средств саморегуляции и самоорганизации работников. И вот результат - необычай­ный рост аварий, катастроф, увечий и несчастных случаев.

Наряду с могущественными силами природы, реальными опасностями, хищниками, окружавшими людей в течение мно­гих столетий перед оформлением славян в некоторую общ­ность, которое произошло в первую половину 3 тыс. до н. э. [72], особой «силой» в сознании народа оказывались орудия труда, придававшие людям дополнительные возможности, ка­завшиеся им «дивными». Орудия труда становятся фетишами обретают «сверхъестественные» качества в мифах и веровани­ях, которые в той или иной форме сохраняются в славянской мифологии до XIX-XX в. Причем их «сила» распространяет­ся на широкое поле ситуаций. Мифотворчество вокруг орудий труда может быть следствием особого внимания к ним лю­дей, закрепившегося в древние эпохи, когда действия с ору­диями были священными, ритуальными. Постепенно культо­вые обряды могли исчезнуть, а представления о мифической си­ле фетишей еще долго жили в народе. Так первым орудием тру­да был камень, он имел способность быстро двигаться по на­правлению, заданному человеком, поражал зверей, врагов; наткнувшись на камень, можно было пораниться. Поэтому ка­мень - это не только орудие труда (в охоте, борьбе), но мо­жет быть и помощником человеку, отгонять врагов уже своим видом. По данным проф. Н. М. Никольского [51. С. 10], в XI в. на территории Белоруссии существовал культ перуновых стрел, связанный с «культом стрелок и топоров громких» - орудий каменного века.

Существовали фетиши палок (деревянных или из рыбьей кости), которые упоминаются, например, в сказках о каликах - странниках, манипулирующих волшебной клюкой. Так, в сказании об Илье Муромце, описывается, что он был исце­лен от 30-летней неподвижности посохом калик и живой во­дой. Широко известен посох «Деда Мороза», обладающий в сказках морозящей силой.

Особой «силой» обладали и продукты прядения - нити. Прядение началось уже в каменном веке, ибо рыбу ловили с помощью сетей, сплетенных из волокнистых растений [72. С. 240]. Женщины-пряхи не только готовили одежду, но и участвовали, таким образом, в добыче продуктов питания. Славянское божество «Судьба» или «Среча» представлялось в виде красивой девушки, прядущей золотую нить и заботив­шейся о благополучии нив, садов, помогавшей в борьбе со злом. «Несреча» - злая судьба, она по сербской поговорке «тонко пряде», и поэтому такая нить легко обрывается [72. С. 240]. Прядение, образование нити, верчение, постоянное движение пряхи, ее рук и веретена связывалось с представ­лением о времени, смене суток, дня и ночи, с представлением о нити жизни, судьбе. Этнографом описывается случай, ког­да в мордовской деревне в 1918-1919 гг. во время эпидемии крестьяне заставили девочку 12-ти лет спрясть длинную нить, которой окружили деревню, чтобы спасти жизнь односельчан [72. С. 242].

Если природный, от молнии огонь и вообще огонь особо почитался у всех древних народов, особенно в эпоху палеоли­та, холодного климата как средство охраны от хищников и средство борьбы с ними, то особой «силой» обладал, по мне­нию праславян, «священный» огонь, добытый трением. Такой огонь разводили, чтобы спасти селение от заразы во время эпидемий и эпизоотий [72. С.11].

Во всех земледельческих мифах (у славян, в том числе) почитается земля, как источник плодородия, дающий человеку полезные растения, пропитание. Священное отношение к зем­ле-кормилице воспитывалось и в сезонных сельскохозяйствен­ных культовых обрядах и в песнях, в сказках, преданиях. Считалось у древних славян, что земля обладает «силой» и эта сила выходит, когда ее пашут. В белорусских обычаях до начала XX в. сохранились обряды задобривания земли перед вспашкой, когда в борозду ставили хлеб, сыр [51]; интересен обряд избавления селения от заразной болезни: женщины должны раздеться до рубашки, распустить волосы. Одна впря­гается в соху, другая правит, и они делают борозду вокруг деревни, чтобы дать земле возможность выпустить свою «силу» при этом. Следом за пахарями идут по борозде другие женщины и криками разгоняют нечисть, болезни прочь от де­ревни. А «сила» земли должна им в этом помочь. Проф. Ни­кольский считает, что это поверье отражает ту древнюю ста­дию земледелия, когда им занимались преимущественно жен­щины [51].

В качестве фетишей оказывались и растения, возделывае­мые людьми: они тоже имели не просто утилитарную роль продуктов питания, но и особую «силу». В качестве таких растений были горох, рожь.

Превращение сельскохозяйственных животных и растений в фетиши и тотемы, придание им священных особых свойств связывалось с тем, что эти священные «силы» будут покро­вительствовать людям лишь в том случае, если последние по­заботятся об их пропитании и безопасности. В роли таких тотемов - фетишей у славян были: собака, конь, корова, ко­зел [72].

Таким образом, из этих примеров видно, что у древних славян и их преемников предметы и орудия труда, домашние животные и культурные растения, которые, как и орудия тру­да, требовали особых способов обращения, оказывались окру­женными мифами, воспринимались как особые явления дей­ствительности, которые могут быть весьма полезны человеку, но при соблюдении им особых правил, социальных, деятельностных норм обращения с ними. Мифологическая окраска восприятия этих явлений жизни требовала особого к ним эмо­ционального отношения, трепета, чуткого внимания, поклоне­ния, вероятно, не лишних в процессе овладения ими молоды­ми поколениями и хранения в течение всей жизни, как особо важных ценностей. Миф выступает здесь как форма фикса­ции социального опыта, знания о труде и отношения к нему.

^ § 6. Отражение психологических знаний о труде в сказках, легендах, заговорах, обрядах

В сказках передавались народные представления о роли труда в жизни человека, превозносилось трудолюбие и мас­терство. Достаточно вспомнить всем известные с детства об­разы Марьи-искусницы, Василисы-Прекрасной, Царевны-Ля­гушки, Иванушки, ухаживавшем за Коньком-Горбунком и др. Как показали результаты сравнительного лингвистического и этнографического анализа, в сказках и преданиях остались следы глубокой древности - эпохи охотничьего хозяйства в каменном веке. Так, Н. В. Новиков [53] проанализировал эпи­зод боя богатыря с чудищем на «калиновом мосту», который встречается в разных сказках в 20 сюжетах. В этих сюжетах отмечались такие признаки: мифическое чудовище идет по калиновому мосту (хотя все знают, что калина – кустарник и его ветки гибкие, не выдержат и человека, тогда как чуди­ще огромно и непомерно сильно); «змий о 12 головах и 12 хо­ботах», «бежит - земля дрожит»; своих противников «вби­вает в землю»; после схватки - чудище бывает под «мостом»; чудище «огнем пышет». Автор сделал предположение, что здесь описана сцена битвы с мамонтом, когда загоняли мамон­тов в ямы, бросали в него горячие головни, от которых могла загореться его шерсть. Следует учесть, что одно поколение (дед рассказывает внукам) занимало порядка 50 лет, кре­стьян-сказочников середины XIX в. отделяли реальные собы­тия охоты на мамонтов порядка 240 поколений, а для Сиби­ри - 150 поколений. Схватки же с мамонтами происходили на глазах живых участников в течение по крайней мере 500 по­колений. Б. А. Рыбаков [72] предполагает, что этот сюжет не был самостоятельной сказкой, но скорее был связан с риту­альным действием, полезным в подготовке молодых охотни­ков. Однако по своему эмоциональному воздействию этот эпизод выделялся и хорошо запоминался, обрастал другим контекстом, включался в другие сюжеты.

Как отмечал В. Я. Пропп [66], в основе волшебных сла­вянских сказок лежали чаще всего колдовские обряды ини­циации - посвящения юношей в охотники, которые сопро­вождались не только проверкой их готовности по силе, лов­кости, но и приобщением к мифологическому содержанию об­ряда, как считают историки и этнографы, - главным святы­ням племени. Такие рассказы, предания хранили старики, и до поры до времени они были для молодых под запретом. Все это можно интерпретировать как синтетический аналог диагностических и воспитательных процедур.

Однако сказки и легенды отражали также представления людей о природе, окружающих предметах и о себе, связанные с существенными новыми завоеваниями, достижениями в об­ласти труда, в хозяйственной жизни.

Так, в народном сознании с деяниями бога Сварога - небесного бога, который бросил на землю кузнечные клещи, отражено начало железной эпохи, пришедшей на смену «брон­зовой». Стали изготовлять железное оружие и орудия труда (топоры, плуги, серпы и пр.) [72].

Эпоха освоения железа (которую относят на территории восточных славян к XI-Х вв. до н. э.) породила легенду о кузнецах - змееборцах Кузьме и Демьяне: «Кузьма - Демь­ян, говорят старые люди, был первым человеком у бога, ког­да создавался мир. Этот Кузьма - Демьян был первым в ми­ре кузнецом и сделал первый в мире плуг» [71. С. 489].

Божественные кузнецы делали первые орудия для земле­дельцев - серпы, плуги, могли выковать меч и, обладая ог­ромной силой, убили Змея. Подробнее легенда о кузнецах-змееборцах выглядит так: «Когда-то давно, когда еще мало было людей, повадился в одну страну летать страшный Змей и брал себе по очереди людей на съедение. Дошла очередь до княжеской дочери. Бежит она мимо кузницы, где куют Кузьма и Демьян. Кузнецы спрятали ее в своей кузне с же­лезной дверью. Прилетело ужасное чудовище и стало требо­вать выдачи княжеской дочери. Кузнецы предложили Змею пролизать языком железную дверь, обещая посадить на язык его жертву. Змей пролизал дверь, а Кузьма схватил его рас­каленными клещами за язык. Затем Змея впрягли в специаль­но скованной для этой цели плуг и пропахали на нем огром­ную борозду («Змиев вал») от Днепра до самого Черного мо­ря. Борозда эта в высоту была 3 сажени. Змей просил пить, когда на нем пахали, но пить ему не давали, а кормили со­леными коржами. Когда Змей дорвался до моря, то пил и пил до тех пор, пока не лопнул. Когда же он лопнул, из его тела разметались во все стороны различные змеи, гадюки, черви, мухи, комары. Вот за это-то и почитают Кузьму и Демь­яна, что они уничтожили Змея» [71. С. 490J. Как показали исследования [71], эта легенда отражает реальные бои праславян, живших на Приднепровье в IX-VIII вв. до н. э., кото­рые отразили набеги киммерийцев, благодаря освоению же­леза, развитию кузнечного ремесла, изготовлению железных орудий для труда и битв. Кроме того, в эту эпоху действи­тельно были построены огромные по своим масштабам (вы­соте и протяженности) оборонительные сооружения, остатки которых сохранились до сих пор в виде земляного вала. Куз­нечное ремесло, железоделательный промысел на многие ве­ка определил успехи в земледелии. Зерно выращивали на экспорт. Кузнецов почитали как людей сильных, которые уп­равляются с огнем, загадочным материалом - железом, та­инственным образом выплавляемым из болотной земли. Поэ­тому кузнецов считали людьми в то же время и опасными (ведунами, колдунами), у них просили благословения на свадьбах и защиты от болезней.

Культ кузнецов-змееборцев был настолько силен в сла­вянском язычестве, что христианская религия оставила их на­роду, обратив в святых Кузьму и Демьяна - покровителей кузнечного дела и свадеб.

Б. А. Рыбаков доказал, что освоение железа было широко распространено в лесостепи и лесной зоне Восточной Европы, ибо запасы болотной руды - основного источника железа были повсеместны. Речь идет именно о болотной руде, имею­щей относительно низкую температуру плавления. Железо можно было выварить в глиняном горшке. Тем самым ему удалось опровергнуть существовавшее мнение о том, что Древ­няя Русь пользовалась только привозными металлическими изделиями. Да, так было во времена бронзового века, ибо ближайшие месторождения меди и олова - в Приуралье и Закавказье. Поэтому бронзовые изделия приходилось везти за тридевять земель, ехать за ними как за «жар-птицей».

Не случайно именно с освоением варки железа и кузнеч­ного дела особое внимание было привлечено к «силе» ветра, воздуха, дыма. Ведь и варка железа и особенно кузнечный процесс требовали нагнетания воздуха в горн мехами. Имен­но кислород воздуха обеспечивал более высокую температуру в горне и успех в изменении свойств металлических изделий, придании им нужной формы и последующей закалке в воз­душной струе воздуха [71]. Этот производственный трудовой процесс, его мифологизация, обожествление способствовали развитию определенной формы анимизма - представлений о «воздушной» природе души живых и мертвых.

Обрядовые хозяйственные ритуалы ежегодно повторялись, так как воспроизводилась потребность в такого рода дейст­виях, имевших общественно значимую ценность.

В разные годы погодные условия в наших широтах сущест­венно меняются, весна могла быть ранней, поздней, сухой, с повышенной влажностью, заморозками и пр. Поэтому важно было ориентироваться не столько на календарь, сколько на признаки погодные, на поведение животных, диких растений и пр. Поэтому в обрядах сельских работ нет жестких кален­дарных сроков. Моменты начала пахоты, сева, жатвы, сеноко­са начинались по решению общины, ее старейшин. Так, в Ка­лужской губернии (XIX в.) зачин делался по решению общины при пахоте, севе и жатве, первом выгоне скота в поле весной [22]. В Белоруссии в некоторых местах начала XX в. сохра­нились старые обряды, в частности, связанные со сменой вре­мен года и ожидаемыми работами: в конце зимы, когда солн­це поворачивает на лето, в обряде «рождественской коляды» делают так: «Хозяин берет горшок с кутьей (кушанье из варе­ных зерен), это первобытное блюдо относится к тем време­нам, когда еще не умели размалывать зерен, обходит с ним 3 раза кругом двора и 3 раза стучит в окно. Хозяйка спра­шивает: «Кто там стукае?» Хозяин отвечает: «Сам бог стукае с цеплою, мокрою вясною, с горячим небурливым летом, с сухой и корыстною (прибыльною) осенью». Хозяйка: «Про­симо же до хаты» [51. С. 28]. В хату зовут далее Мороз есть кутью, чтобы он не морозил огородных посадок, посевов в по­ле, зовут «Ржу» и «Бель», портящие колосья, чтобы они при­шли теперь, а не летом, приговаривая: «Хлеба нашего не уби­вайте, а на моховом болоте перебывайте, а коли приедете к нам у летку железными метлами очи выцарапаем» [51. С. 29]. Весной обрядность - самая яркая и живучая. В древности весну видели в форме перелетных птиц (жаворонков, аистов, ласточек и др.). Чтобы весна не запоздала, еще в марте ее начинали кликать, звать: «Вылети сизая галочка, вынеси золоты ключи, замкни холодную зимоньку, отмкни теплое летечко»[51. С. 29].

На масленицу, обозначавшую конец проводов зимы, уст­раивались хороводы, песни, «верчения» - танцы, и торже­ственно сжигали соломенное чучело - «Зиму».

Весной зародился и до сих пор жив обряд - печь пироги в виде птиц-жаворонков и съедать их. Смысл этого обряда состоит в том, что лучшим средством овладения благодетель­ной силой священного существа является его съедение. По­этому приношение жертвы (едят своих тотемов, в данном случае пироги в виде птиц) означало поедание Весны. Мо­мент спаривания домашних животных весной («Великоидный цикл весенних обрядов») тоже выбирался не случайно, но по общему решению. Перед этим ответственным событи­ем селяне выгоняли злых духов из избы, хозяйственных по­строек, устраивали очищение, мытье, бани, окуривали дом и постройки дымом можжевельника, ударяли по домочадцам и животным веником из вербы [51. С. 31].

Весенние обряды требовали привлечения волхвов, умев­ших вступать в общение со злыми и добрыми духами посред­ством «вертимого плясания» [51. С. 32]. Именно весной рас­пространялись эпидемии и эпизоотии, что отражалось в на­родном сознании в форме оживания злых духов. И именно весной нужно было установить добрый контакт с полезными тайными силами, от которых зависит хороший урожай. Поэ­тому духов кликали, жгли на нарах «калиновые вогнища», чтобы душистым дымом привлечь хороших духов [51. С. 32]*.


* Вероятно, калина была священным растением со времен охоты на мамонтов.


В конце весенних полевых работ устраивали богатый жертвенный пир, посвященный богу хлеба. Перед жатвой праздновали праздник Купалы - старого языческого боже­ства, бога земных плодов. В начале жатвы ему приносили жертвы в виде сыра и хлеба [51. С. 33]. В XIX в. для начала жатвы русские крестьяне выбирали женщину, обычно ста­рушку-вдову, «известную своей тихой и безупречно нравствен­ной жизнью». Ее просили от всего мира начать жатву. Она отвечала неопределенно: «Добрые люди найдутся - за­жнут». В вечер зажина в деревне никто не работал. Создава­лась напряженная и торжественная обстановка ожидания важного события. Избранная женщина зажигала у себя в доме свечу перед иконами и, положив несколько земных по­клонов, отправлялась жать, пробираясь к своей полосе так, чтобы ее никто не заметил. В поле, положив опять земные поклоны, она делала три снопа, складывала их крестообраз­но друг на друга, возвращалась домой, молилась и гасила свечу. Это было сигналом о том, что зажин состоялся, сигнал распространялся по деревне. А утром все женщины шли на жатву [22. С. 121].

И наконец, по окончании сбора урожая в начале осени, в сентябре, устраивался праздник, уходящий корнями в эпоху язычества, жертвенный пир в честь божества Рода и Рожаниц, пир во славу урожая собранного и урожая будущего го­да. При этом устраивались «бесовские» пляски, пение, с ко­торым христианские миссионеры долго не могли справиться и оставили этот праздник как «Рождество Богородицы» [72; 51].

Одним из способов фиксации некоторых отношений к про­цессу и результату труда являются «профессиональные», на­пример строительные, обряды. При постройке (закладке) до­ма в жертву приносился петух или даже конь. Полагают, что эта жертва имела значение оберега дома и жильцов от злых духов и, что интересно, служила «выкупом» за срубленные для постройки деревья (своего рода «экологическая идея» - фиксация аналога современной идеи долга «производствен­ника» перед природой) [27. С. 20].

В отличие от коллективных форм земледельческих обря­дов широкое распространение в хозяйственной мифологии имели индивидуальные формы - заговоры, обереги как эле­мент словесного сопровождения языческого заклинательного, магического обряда. Заговоры существовали на все случаи жизни, и в том числе на удачную охоту, на охрану скота от лесных зверей, от болезней. Основа «силы» заговора состоя­ла в связи с носителями зла («упырями», «вампирами») или «берегинями», если речь шла об охране добра. Сами дейст­вия, сопровождающие заговор, осуществлялись в местах, где водились нужные «тайные силы»: в лесу, у могил, и пр. Действия человека, проводящего заговор, носили характер, противоположный обычным действиям его в быту: «Стану, не благословясь, пойду, не перекрестясь, не воротами - собачь­ими дырами, тараканьими тропами, не в чисто поле, а в тем­ный лес...» [72. С. 1361. «Умоюсь не водою, не росою, утрусь не тканым, не пряденым - утрусь кобыльим хвостом...» [26. С. 6; цит. по: 72. С. 1361 Такое поведение вполне сочеталось с противопоставлением правильного, доброго начала в жиз­ни - злому, опальному, коварному.

Для магических действий (заговоров, оберегов, обрядов) характерна обязательность выполнения всех элементов этой процедуры. Сценарий магического обряда оберега скота при первом весеннем выгоне в поле приводит Е. Н. Елеонская [26. С. 136]: «Канун Егорова дни в ночь скотине во хлеве не клади ничего. Добуди косача (тетерева), да с косачем куриче яйцо; да свечу без огне с вечера положи пред Егоря. Как лю­ди уснут - один или два человека вас (как ко Егорю приде) - трижды поклон. Да возьми топор, да косача и яйцо и свечю возьми и зажги, то же в руки подними и неси на посо­лонь; а топор в правой руке по земли тяни, а в другой руке свечю отнеси и косача за горло и яйцо да поди трижды и го­вори: «Пусть около моего скоту железный тын стал от земли до небеси от зверя и от волку и от всякого зверя, по земле ходящего, и от леса». И обойди трижды. Пришед к Егорю, свеча с огнем поставить и яйцо по сторому, а косача убить ножыком тылем и говорить: «Тебе, святый Егорий, черной баран от меня и от моего скота и ты, святый Егорий, стере­ги и береги мой скот...» [26. С. 136].

По описаниям белорусских обрядов начала XX в. перед выгоном скота в поле весной его окуривали священным рас­тением - можжевельником, ударяли вербой (тоже имев­шей особую «силу») и заклинали, обращаясь к солнцу и месяцу с просьбой сохранить скот «от стрелы вогненной, от зверя бегучего, от гада ползучего, от змеи попилухи», от по­левых, лесных и водяных духов [51. С. 31].

В заговоре охотника от лихих людей перечислялись все возможные способы навредить охотнику вредоносною способ­ностью «товарищей мысли» и «завидливого глаза»: «И втай смотрящих, и въявь смотрящих, и с хвоста смотрящих, из избы смотрящих, из окна смотрящих... И чтобы меня раба божия никто не мог ни поткнуть, не испортить, ни думою по­думать, ни мыслию помыслить...» [12. С. 37; цит. по: 72. С. 141].

Такого рода перечисления были накопленным в истори­ческом опыте «репертуаром» возможных вредных действий, источников опасности, а особый обряд, реквизит, место долж­ны были создать особое эмоциональное состояние крестьяни­на (ибо он взаимодействовал с могучими тайными «силами»), и это особое состояние способствовало запоминанию «репер­туара опасностей» и действий против них, которые полезно было хранить в народной памяти и передавать новым поко­лениям. Более тщательный анализ содержания оберегов и заговоров позволил бы, вероятно, выделить среди псевдоопас­ностей и реально существовавшие причины несчастий и хо­зяйственных бед.

Материалом для такого анализа могли бы послужить эт­нографические описания хозяйственных обрядов XIX - нача­ла XX в. и старинные руководства по черной магии XVI - XVIII вв., содержащие подробные сценарии самых разнооб­разных магических действий [12; 26; 48 и др.].


* * *


Итак, поскольку земледельческий труд носил коллектив­ный характер в сельском общине, важно было иметь формы организации коллективного труда и гарантии против ошибок, которые могли привести к неурожаю, гибели посева, скота. Поэтому нужны были формы коллективного руководства, обеспечивавшие выделение в качестве руководителей - лю­дей, пользовавшихся уважением, мудрых, опытных и знаю­щих. Для обеспечения отклонений от выработанных веками, оптимальных способов и последовательностей действий нуж­на также была особая организационная форма. Кроме того, для поддержания и воспроизводства таких организационных способов важно было, чтобы люди не противодействовали им, а, напротив, поддерживали и испытывали положительные эмоциональные переживания. В условиях отсутствия пись­менности обряды, их живой красочный, эмоционально насы­щенный порядок проведения, характерные действия, с ними связанные, позволяли лучше запоминать последовательность хозяйственных процедур, а магическая форма обрядов требо­вала от людей обязательности их точного выполнения, так как всякая мелочь имела смысл (была не случайной, но заве­щанной предками) и вместе с чисто культовыми элементами обрядовые действия содержали и элемент технологически не­обходимых для успеха хозяйственных начинаний. Система об­рядов, оберегов, заговоров выполняла для неграмотного тру­женика земли функцию технологического (в широком смысле слова) справочника. Особенностью этого «справочника» яв­лялось то, что он не просто информировал, что именно пора уже делать, чего опасаться, но и стимулировал, вовлекал ре­шительно каждого в соответствующий круг забот и действий, создавал не просто ориентировку, но и личностное отношение к делу.

По мере изменения способов хозяйствования обрядовые действия утрачивали свое прямое прагматическое назначение и либо вовсе исчезали из народной жизни, либо имели уже чисто ритуальное мифическое толкование, либо обряды ни­как не объяснялись, что тоже устраивало людей, если они сохраняли обряд за его красочность и особые эмоциональные впечатления, которые он им доставлял, превращаясь в «бесов­ские игры», танцы с «бесовским верчением» и пр.; т. е. изна­чально необходимые (для воспроизводства хозяйственной сто­роны жизнедеятельности) ритуалы, обрядовые действия ста­новились основой народного танцевального искусства, игр, развлечений, форм проведения досуга. Сейчас есть и толстые и тонкие справочники, но, увы, как всякому известно, прихо­дится напрягать силы научных учреждений, чтобы понять, «куда делось» или «как обеспечить» уважение подрастаю­щих поколений и взрослых к земле, природе, труду селянина. Честь тому, кто изобретет хороший психологический (психо­регулятивный) эквивалент производственным мифам, обря­дам, оберегам и т. д.

^ § 7. Изобразительные средства фиксации представлений о труде у древних славян и их предков

Первыми способами применения визуальных средств для фиксации элементов труда были, несомненно, изображения животных - объектов охоты - на стенах пещер в эпоху ка­менного века. Множество таких пещерных рисунков найдено в Испании, Франции, а также в виде наскальной живописи на территории СССР [72 и др.]. На этих рисунках контурно изображались звери, носороги, медведи, мамонты, кони, би­зоны и др., проколотые стрелами, копьями. Из раненых живот­ных льется кровь, вываливается чрево. Встречаются изобра­жения охотничьих сооружений, заранее заготовленных для битвы: засеки из деревьев или «загоны» для копытных; лов­чие ямы в виде шалаша, в которую угодил мамонт; завалы из огромных деревьев, прикрывавшие несколько мамонтов; к ситуациям загона в ряде случаев, вероятно, относились схе­матические фигурки людей сбоку от животных. Есть изображения охотников в звериных масках на голове, но явно с че­ловеческими ногами, которые подкрадываются к диким жи­вотным, например, в пещере «Три брата»-такое изображение охотника, подкрадывающегося к бизонам [72. С. 112].

Помимо больших наскальных изображений археологи на­ходят в значительном количестве контурные изображения зверей на гальке. Возможно, эти маленькие рисунки на галь­ке выполняли роль амулетов, «помогающих» в успешной охо­те [72].

Содержание настенных изображений имело несомненное отношение к передаче опыта успешной охоты потомкам; сам способ передачи опыта, освоения приемов охоты для лучшей их запоминаемости и значительности был облечен в ритуал особых действий, танцев, звуков в пещере при особом осве­щении.

Интересно, что следы от брошенных копий, стрел на пе­щерных настенных рисунках подчиняются закону «Стрельби­щенского рассеивания» [72. С. 115]. Фактами, поддерживаю­щими версию о прагматическом применении рисунков жи­вотных в пещерах, могут служить найденные в пещерах Се­верных Пиреней тех же эпох остатки чучела медведя со сле­дами ударов копья, а также глиняные скульптуры двух бизо­нов в палеолитической пещере «Тюд д'Одубер» [72. С. 114]. Вокруг бизонов на мягком грунте сохранились отпечатки ног подростков 10-12 лет. А. Ф. Анисимов связал эти фигуры с обрядом посвящения юношей в охотники [6; цит. по: 72. С. 115].

Не оспаривая оценок историков, связывающих такого ро­да пещерные рисунки с зарождением религиозного отношения к миру, для наших целей важно подчеркнуть, что возможные магические обрядовые действия с рисунками помимо приоб­щения молодежи к племенным мифам имели все же несом­ненное практическое значение - функцию тренировки и про­верки навыков охотничьего дела. Кроме того, как тонко отме­чает Б. А. Рыбаков [72], ритуал стрельбы по рисункам зве­рей в пещерах мог преследовать еще одну цель - создание нужной степени уверенности в своих силах, в предполагаемом успехе. Было замечено, вероятно, что большая уверенность действительно помогает в успехе охоты, в битве. Ведь каждая охота - борьба не на жизнь, а на смерть с дикими бизона­ми, табунами диких коней, медведями.

В этом же направлении Б. А. Рыбаков интерпретирует возможное применение найденных археологами на Мезинской стоянке (Черниговщина) окрашенных охрой костей ма­монта. Кости принадлежали разным частям тела мамонта и имели следы ударов. Первоначальное предположение связы­вало эти кости и удары по ним с первобытным «музыкаль­ным оркестром», но правдоподобнее выглядит версия Б. А. Рыбакова, по которой части мамонта могли быть «рек­визитом» церемонии «оживления зверя»; в процессе ее осу­ществления нужно было продемонстрировать точность попа­даний в части тела мамонта с определенного расстояния [72. С. 116].

Обряд предварительной охоты сохранялся долгое время у народов примитивных стадий хозяйствования. По этнографи­ческим данным, охота отменялась до лучших времен (напри­мер, когда месяц родился заново) в случае, если охотники не достигали желаемого успеха в условиях ритуального об­ряда, и тем самым люди не рисковали своей жизнью. Это было, таким образом, одним из средств обеспечения безопас­ного труда, средств управления своим функциональным со­стоянием в труде.

Уверенность в своих силах, основанная на успешности об­ряда предварительной охоты, укрепляла в случае успеха ре­альной охоты веру в колдовскую силу обряда, в его необхо­димость.

Изобразительные средства в древности выполняли первоначально не столько эстетическую, сколько практическую функцию в жизни людей, ибо для восприятия и переживания эстетических эмоций требуется достаточно высокая степень духовного развития людей и некоторая свобода от бремени ежечасной борьбы за существование с силами стихии. По дан­ным археологии, древние формы символических рисунков на предметах домашнего обихода (на глиняной посуде, напри­мер) несли на себе функцию не украшения, но мнемотехнических средств - средств сохранения и передачи потомкам идей, священных, важных для общества сторон труда. Так, на глиняных статуэтках, изображающих богинь эпохи охотничьего матриархата, отмечаются условные узоры, воспроиз­водящие рисунок расположения дентина на мамонтовом бив­не, узор, имевший, вероятно, значение символа удачи в охоте и жизненного благополучия. Этот узор, как символ идеи ус­пеха в охоте, блага, зародившись в эпоху верхнего палеоли­та (100-35 тыс. лет до н. э.), сохранялся в народной памя­ти в форме орнамента на глиняных сосудах трипольской культуры праславян (III-II тыс. до н. э.) и далее вплоть до XX в. - на вышивках полотенец и одежды белорусских кре­стьянок [72].

Мы уже упоминали ранее ромботочечный знак - при­мер орнамента, получившего особый смысл в связи с трудо­вой деятельностью (земледелием). Он изображает зерна, за­сеянные по полю. Засеянная зерном земля - символ буду­щего урожая, плодородия, благополучия. Этот символический узор до XX в. - элемент вышивок белорусских женщин. Впервые же археологи нашли использование этого узора в эпоху первобытнообщинного строя древних славян, занимав­шихся земледелием в III тыс. до н. э. [72].

И последний пример - украшение узорами прялок. Как удалось показать Б. А. Рыбакову, первоначальный, казав­шийся историкам и искусствоведам однообразным узор на прялках, в той или иной форме представлявший солярные знаки (знаки небесного солнца), ставился на прялках не ра­ди их украшения, но в связи с пониманием особого священ­ного значения прялки как орудия труда и прядения как важ­ного процесса в жизни людей (как символа жизни, символа времени, «нити жизни», столь же крепкой и длинной, как и желаемая судьба человека). И только постепенно с утратой этого мифологического значения прядения на прялках стали появляться изображения красочных бытовых сценок (в XVIII-XIX вв.).

Итак, изобразительные средства в эпоху древних славян выполняли роль внешних знаков, идеограмм, помогающих за­крепить в памяти поколений важные обобщения, понятия, вынесенные народом из многовекового опыта трудовой жизни, идеи общественных ценностей, связанных с продуктивным трудом (удачной охотой, хорошим урожаем культурных рас­тений и пр.), теми благами, которые преобразуют жизнь лю­дей, делают ее счастливой и осмысленной. Символический ха­рактер знаков орнамента на предметах быта имел образную ассоциативную связь с существенными элементами опреде­ляющих форм хозяйственной жизни людей и составлял, та­ким образом, ту часть мифологической картины мира древ­них славян, которая была детерминирована объективной дей­ствительностью. Постепенно утрачивался исходный смысл узоров, и они оказывались традиционными элементами на­родного прикладного изобразительного искусства.

^ § 8. Песня и ритм - средства управления функциональным состоянием человека в труде

В условиях первобытнообщинного строя орудия труда бы­ли малопроизводительными, и, как правило, их изготовление или использование в труде было связано с затратой больших физических усилий, с повторением многие сотни раз однооб­разных движений (ударяющих, пилящих, скребущих и пр.). Наблюдениями этнографов, касающимися форм и способов выполнения различных хозяйственных работ у народностей, находящихся на низком уровне культурного и технического развития, было отмечено, что работы, как правило, выпол­няются в песенном сопровождении. Причем содержание песен имеет второстепенную роль, иногда сочиняется работником в процессе труда. Главное значение имеет ритм песен. Причем ритм музыкального сопровождения зависит от характера тру­довых действии, подчинен им, а не наоборот. Это замечание можно найти в интереснейшей книге немецкого историка и эт­нографа К. Бюхера «Работа и ритм» [11]. Ритм выражен как способ организации своих движений во времени.

К. Бюхер собрал различные виды трудовых песен, создан­ных разными народами мира: песен при работе на ручной мельнице; производстве и выделке пряжи; ткачестве и плете­нии кружев; при черпании воды из глубоких колодцев; при выполнении земледельческих работ (срывании злаков и пр.). При выполнении ремесленных работ песни поют на этапе действий монотонных и однообразных, длительных. К. Бю­хер отмечает, что среди ремесленных песен есть и такие, ко­торые отражают эпоху создания цехов, и поэтому они вос­производят элементы труда, характерные звуки, но их роль заключается скорее в объединении ремесленников на цехо­вых праздниках, нежели в помощи в самом процессе работы. Трудно петь, если работают стоя, если работа требует боль­шого физического напряжения, но не ритмического, когда важнее регулировать дыхание для самой работы.

Песни, мелодии особенно широко применяются при рабо­тах с равным тактом (песни бурлаков, гребцов, песни носильщиков, строителей).

Особое значение имели трудовые песни при необходимос­ти объединения большого числа работающих. Пели при кось­бе, сгребании сена, жатве и других коллективных видах сель­ских работ. Песни имели значение не только как средство ритмизации и объединения в общин импульс усилий многих работников, но это было и средство единения людей, средст­во эмоционального воздействия на их настроение.

В России широко известны бурлацкие песни, помогающие в общей тяжелой работе например «Дубинушка». М. М. Громыко в книге, посвященной традициям и обычаям русских крестьян XIX в. [22], описывает посиделки (коллективные формы зимних работ: прядение, вышивание, ремонт хозяйст­венных орудий и пр.), которые устраивались по очереди в из­бах крестьян. При этом молодежь и взрослые участники пели песни, шутили и работали, высматривали невест и женихов.

Песни - обязательное условие при исполнении сельско­хозяйственных обрядов. Песни пели на «толоке» - широко распространенном обычае коллективной помощи односельча­нам при постройке дома или других работах, требовавших многих рук [22. С. 217].

Путешественник, посетивший Россию в XVIII в., сообщал:

«По дороге в пору жатвы я увидел в поле многочисленных жнецов, отовсюду с полей неслось дикое пение, которым они сопровождали свою работу; священник сказал мне, что это языческие песни, от которых очень трудно отучить народ» [11. С. 219].

Найденное трудящимися средство управления своим со­стоянием в труде, средство поддержания бодрости, сил, внеш­нее средство, помогающее волевой регуляции своего поведе­ния использовалось эксплуататорами для контроля и повы­шения темпа и объема работы больших групп людей в усло­виях подневольного труда. В Эстонии 70-х гг. XIX в. поме­щики во время жатвы посылали вслед за жнецами музыкан­тов, игравших на волынке, а замыкали шествие надсмотр­щики. «Жнецы считают большим стыдом для себя, если му­зыкант начинает играть какой-нибудь быстрый мотив, так как это есть признак того, что работа подвигается очень мед­ленно; потому, пока играет волынка, все работают без пере­дышки в такт напева; как только она смолкает, останавлива­ется работа и, кажется, серп готов выскользнуть из рук жне­цов» [11. С. 220]. Здесь традиционное пение самих работаю­щих, которые могли сами менять его ритм, помещики заме­нили волынкой, служившей средством надсмотрщикам в ре­гулировании скорости работы [11. С. 220].

В Камеруне люди, разбитые на отряды по 100 человек, мо­тыжили землю в такт музыке [11. С. 192]. Французы пользо­вались народными традициями песенного сопровождения тя­желой работы, когда строили железную дорогу в Африке. Музыканты должны были развлекать рабочих музыкой и пе­нием и веселить их импровизациями [11. С. 193]. Также ра­ботали в Древнем Египте при перетаскивании каменных из­ваяний к местам захоронения фараонов. Таким же образом организовывали коллективные усилия в Японии при общих работах, связанных с перемещением тяжестей или забивкой свай, камней. Китайцы с древнейших времен широко приме­няли барабан как ритмическое сопровождение общественных работ (при постройке плотины, городских стен, дворцов и пр.) [11. С. 194].

Итак, есть основания считать, что в истории развития че­ловеческого общества именно трудовые песни создавались и хранились веками народом, как внешнее социальное сред­ство, полезное в труде, средство управления своим состоянием, настроением и способ объединения отдельных людей в еди­ную общность, направленную на достижение коллективных целей. Постепенно песни, мелодии из средства управления поведением и эмоциями людей в труде и ритуальных обрядах стали основой, источником народного музыкального творче­ства, удовлетворяющего более широкий круг социальных по­требностей (Бездейственных, воспитательных, эстетических), поскольку оно отражало обобщенные формы эмоциональных переживаний.

^ § 9. Психологическое знание о труде в народных пословицах и поговорках

В XIX в. многие писатели, лингвисты, этнографы занима­лись собиранием фольклора, описаний обрядов, поверий. Именно этот период в истории нашей страны был связан с накоплением материалов указанного рода и осознанием свое­образия национальных культур России. Среди интересней­шего для психологов материала, собранного в этот период и до сих пор тщательно не изученного (именно в контексте пси­хологического знания), большой интерес представляют посло­вицы и поговорки, отражающие сферу трудовой жизни наро­да.

Конечно, собранные в XIX в. пословицы и поговорки могли возникнуть многие века назад или отражать новые ус­ловия хозяйственной и политической жизни народа в XIX в. Несмотря на то что уже в первую половину XIX в. начали применять в сельском хозяйстве машины (паровые молотил­ки, конные жатки, косилки и пр.), в основной своей массе земледельческое хозяйство сохраняло традиции, сформиро­вавшиеся в течение многих веков.

Возьмем в качестве первоисточника сборник пословиц и поговорок России, составленный В. Далем и насчитывающий порядка 30 тысяч образцов [23].

Если выбрать из этого набора пословицы, имеющие отно­шение к сфере труда, и упорядочить их в группы соответствен­но смысловому содержанию, мы получим некоторую семанти­ческую структуру, которую можно соотнести с сеткой поня­тий и проблем психологии труда как отрасли науки. Может быть проведен и количественный анализ частоты встречаемос­ти группы пословиц определенного смыслового содержания, который может дать материал, косвенно свидетельствующий о степени значимости именно данной стороны труда в народ­ном сознании. Но это - особая задача.

Не претендуя на полноту охвата всего материала, мы ог­раничимся попыткой выделения в нем элементов, созвучных, аналогичных проблематике современного научно-психологи­ческого знания, а именно: представлений о трудовой деятель­ности как ведущей форме деятельности в онтогенетическом развитии личности, понятий, характеризующих человека как субъекта труда с точки зрения его формирования, функциони­рования и принципов рациональной организации конкретной трудовой деятельности. Так, в контексте этих вопросов сре­ди пословиц и поговорок можно найти утверждение обяза­тельного характера труда, его основополагающего значения в жизни -крестьянина: «Масло само не родится»; «Не разгры­зешь ореха, так не съешь и ядра»; «Без труда не вынешь и рыбку из пруда»; «Не от росы (урожай), а от поту»; «Бобы - не грибы: не посеяв, не взойдут»; «С разговоров сыт не бу­дешь».

Здесь отражено и представление о труде, основе нрав­ственности и морали человека:

«Не то забота, что много работы, а то забота, как ее нет»;

«Трутни - горазды на плутни»; «Праздность - мать поро­ков»; «Без дела жить - только небо коптить».

Воспитание потребности в труде, умение трудиться ока­зывается несравненно важнее для крестьянина, нежели вера в бога, религиозные обряды:

«На бога уповай, а без дела не бывай»; «Гребено (прял­ка) не бог, а рубаху дает».

Мы видим характеристику желательных результатов (про­дуктов) труда, а именно, осуждается труд низкопроизводи­тельный: «Три дня молол, а в полтора съел». Осуждается «псевдотруд»: как поведение, лишенное главного психологи­ческого признака труда: «Ты что делаешь? - Ничего. - А ты что? - Да я ему помощник»; «Он служит за козла на ко­нюшне»; «И козлу недосуг: надо лошадей на водопой прово­жать»; «Пошел черных кобелей набело перемывать».

Здесь речь идет о случаях, когда у человека не сформиро­вана (или утрачена) осознанная потребность быть полезным обществу членом. Он озабочен неким трудоподобным процес­сом, не имеющим социальной ценности.

Общественно ценный (а не любой!) труд объявляется ос­новой здорового образа жизни (хорошего сна, аппетита, про­филактики болезней): «Шевелись, работай - ночь будет ко­роче» (т. е. хорошо уснешь); «Лежа цела одежа, да брюхо со свищом»; «Кто много лежит, у того и бок болит»; «Работай до поту, так поешь в охоту»

Но труд непосильный, подневольный несет несчастье лю­дям: «Уходили сивку крутые горки»; «На мир не наработаешь­ся»; «Работа молчит, а плеча кряхтит».

Труд - верное средство управления своим настроением, способ борьбы со скукой, это источник счастья, радости, не зависящий от случайных обстоятельств жизни: «Не сиди, сложа руки, так не будет и скуки»; «Скучен день до вечера, коли делать нечего»; «Он в святцы не глядит, ему душа праздники сказывает».

Чтобы в жизни был не только труд, но и отдых и не толь­ко отдых, но и труд, чтобы они чередовались: «Мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем» (или «с ума не сой­дешь») ; «После дела и гулять хорошо».

Далее важно знать правила, принципы эффективной орга­низации труда. Так, наряду с идеей о естественности и зако­номерности траты себя, своего здоровья в труде, для получе­ния желаемого продукта труда, отраженной в пословицах («Где бабы гладки, там нет воды в кадке»; «Лежит на боку, да глядит на реку»; «Лежа не работают»; «Не отрубить дуб­ка, не надсадя пупка»), отмечается необходимость рассчиты­вать свои силы в труде, управлять своим функциональным со­стоянием, предвидеть последствия чрезмерных усилий, пере­утомления; призыв к степенности, ритмичности в работе был средством дольше сохранить трудоспособность: «Ретивая ло­шадка недолго живет»; «Ретивый надсадится»; «Горяченький скоро надорвется»; «Лошадка с ленцой хозяина бережет».

К принципам эффективной организации труда относится также представление о важности плана, замысла, представ­лений о конечном результате труда: «Фасон дороже прикла­да»; «Швецу - гривна, закройщику рубль»; «Как скроишь, так и тачать начнешь»; «Не трудно сделать, да трудно заду­мать»; указана идея систематичности, постепенного, дли­тельного характера труда: «За один раз дерево не срубишь»; идея необходимости доводить начатое дело до конца, требую­щая волевых качеств: «Сегодняшней работы на завтра не по­кидай».

Отмечается важность регулирования работы во времени, отношение ко времени, как особой ценности: «Время деньгу дает, а на деньги времени не купишь»; «Век долог, да час до­рог»; «Куй железо, пока не остыло» (или «пока горячо»); «Работе время, а досугу час».

Вот пример заповеди, выделяющей набор важных требо­ваний к организации труда, процессу его исполнения: «Вразумись здраво, начни рано, исполни прилежно».

Интересны представления о роли продуманной организа­ции коллективного труда, о психологии управления: «В со­гласном стаде волк не страшен»; «У семи нянек дитя без глазу»; «От беспорядка и сильная рать погибает»; «Без пригляду одни только муравьи плодятся»; «Порядок дела не портит»; «Одна дверь на замок, другая настежь».

Нередко опыт осуждает нерационально организованный труд, неэффективное распределение обязанностей, «имита­цию» трудовой деятельности: «Один с сошкой (работник), а семеро с ложкой»; «Двое пашут, а семеро руками машут»; «Один рубит, семеро в кулаки трубят».

Подчеркивается значение положительных мотивов труда, необходимости желания, «охоты» трудиться для достижения хороших результатов в труде: «Сытое брюхо к работе (к уче­нью) глухо»; «Послал бог работу, да отнял черт охоту»; «Бы­ла бы охота, а впереди еще много работы». Указана важ­ность осознания смысла труда для себя как способа повыше­ния результативности труда при снижении субъективных ощу­щений усталости: «Своя ноша не тянет».

Для успешных результатов дела существенно значимы во­левые качества субъекта труда, позволяющие продолжать работу, несмотря на ее трудности: «Люблю сивка за обычай: кряхтит, да везет»; «Терпенье и труд - все перетрут».

К воспитанию волевых качеств можно отнести и умение человека-труженика начать и продолжить дело, требующее огромных физических, душевных затрат, решимость и муже­ство выполнять так называемые «слоновые задачи»: «Гла­за страшат, а руки делают»; «Муравей не велик, а горы ко­пает».

Пословицы содержат мысль о неэффективности одновре­менного выполнения действий разного содержания, о важнос­ти концентрации сил на одном предмете: «Либо ткать, либо прясть, либо песни петь»; «Орать (пахать) - так в дуду не играть»; «За все браться - ничего не сделать».

В труде необходима полная отдача сил, добросовестность: «Дело шутки не любит»; «Делать как-нибудь, так никак и не будет».

Разносторонне развита в народных пословицах проблема негодности работников, во-первых, по причине «лени». Зафик­сирован внешний, поведенческий признак ленивого человека (сонливость): «От лени опузырился (распух)»; «Кто ленив, тот и сонлив»; «Сонливый да ленивый - два родные братца»; «Сонливого не добудишься, ленивого не дошлешься».

Другой признак лени - болтливость: «Работа с зубами, а леность с языком».

Негодный работник - тот, кто не умеет достичь нужного результата: «У него дело из рук валится»; «Работа в руках плеснеет (гниет)». Либо тот, у кого несерьезное отношение к жизни: «Лентяй да шалопай - два родных брата».

Фиксация презрения к лени, воспитание негативного от­ношения к плохим и ленивым работникам выражены в пого­ворках. характеризующих поведение человека в труде и по­треблении (в отношении к еде): «Ленивый к обеду, ретивый к работе»; «Ест руками, а работает брюхом».

Пословицы содержат и представление о формах взаимосо­ответствия требований профессии и человека, идею индивиду­ально-психологических различий людей в труде, в учении: «Пошел бы журавль в мерщики, так не берут, а в молотиль­щики не хочется»; «Кто дятла прозвал дровосеком, а желну бортником?», «Всяк годится, да не на всякое дело»; «Волк- не пастух, свинья - не огородник»; «Молодой - на битву, старый - на думу»; «Приставили козла к огороду»; «Стрель­ба да борьба - ученье, а конское сиденье - кому бог даст»; «Иной охоч, да не горазд, иной и горазд, да не охоч».

Есть идея, отстаивающая право человека на индивидуаль­ный стиль деятельности, на творческую самостоятельность и своеобразие: «Мастер - мастеру не указ»; «Кто как знает, тот так и тачает»; «Всякий мастер про себя смастерит».

Народная мудрость зафиксировала представление о цен­ности профессионального мастерства, об особом уважении среди людей мастеров своего дела: «Не кует железа молот, кует кузнец»; «Не топор тешет, а плотник»; «Не работа доро­га - уменье»; «Из одной мучки, да не одни ручки»; «Коли не коваль, так и рук не погань»; «И медведь костоправ, да са­моучка»; «Не учась и лаптя не сплетешь»; «Кто больше зна­ет, с того больше и спрашивается».

Интересны «формулы» народного опыта, относящиеся к процессу, методам обучения мастерству, ремеслу: «Учи дру­гих и сам поймешь»; «Мудрено тому учить, чего сами не зна­ем».

Подчеркнута особая сложность работы учителя-мастера: «Всяк мастер на выучку берет, да не всяк доучивает».

Есть идея возрастных ограничений при наборе учеников ре­меслу: «Старого учить, что мертвого лечить».

Глубокая и очень важная мысль содержится в пословице: «Недоученый хуже неученого». На языке современной психо­логии можно здесь говорить о формировании неадекватной завышенной самооценки, уровня притязаний у «недоучки», о снижении «порога бдительности» у него, что может привести к несчастным случаям или низкому качеству работы, может быть причиной конфликтов в трудовом коллективе.

В пословицах можно обнаружить следы древности, наво­дящие на мысль о том, что это фонд многослойной, многове­ковой народной памяти, не случайно сохранившейся, но имев­шей особую функциональную роль в жизни людей. Так, на­пример, поговорка «Он на этом собаку съел» в наше время (как, вероятно, и в XIX в.) понимается так, что данный чело­век в данном деле - мастер, познал все его тонкости, ему нет в нем равных. Здесь можно увидеть следы тотемизма, ибо «собака» в древности выступала в роли тотема (в то время, когда ее удалось впервые приручить и она стала помощницей охотников и скотоводов). Мы уже писали о том, чтобы овла­деть тайными свойствами, качествами тотема, лучшее сред­ство - его съесть. Собак было не принято потреблять в пи­щу у славян, их можно было съесть только с магической целью. Утраченное со временем мифическое значение образа собаки и процедуры ее поедания в данной поговорке замени­лось другим - устройчивым значением - приобретения осо­бого опыта применительно к конкретному делу.

Другой пример - свидетельство эпохи анимизма: «У не­го лень за пазухой гнездо свила». Здесь причина дефекта тру­доспособности - «лень» представляется в виде невидимого, мифического существа, поселившегося на теле человека, ана­логично «криксе», заставляющей ребенка плакать, «тряс­це» - причине болезни и пр.

Пословицы и поговорки живучи и потому, что создают яркий наглядный образ, играющий функцию некоторого эта­лона социального поведения: «Есть - так губа титькой, а ра­ботать - так нос окован»; «Тит, поди молотить! - Брюхо болит. - Тит, поди кисель есть! - А где моя большая лож­ка?»; «Собака собаку в гости звала. - Нет, нельзя, недо­суг. - А что? - Да завтра хозяин за сеном едет, так надо вперед забегать, да лаять».

Здесь, по сути, в этих сценках содержатся «диагностичес­кие портреты», помогающие разобраться в людях, дать им общественную оценку как членам общества, как тружени­кам.

Другой вариант «живучих» пословиц - выражения, ис­пользующие минимум слов, максимально обобщенные, при­годные для разных типовых ситуаций, имеющие глубокий смысл, фиксирующий народный опыт в виде легко запоми­нающихся словесных «формул»: «Учи других и сам поймешь». Здесь, в частности, содержится замечательная мысль о том, что двигателем общественного познания является необходи­мость воспроизводить новые поколения тружеников. Можно быть хорошим мастером-исполнителем, но не понимать до кон­ца тонкости своего дела. Проблемы, неясности вскрываются именно при обучении, при передаче своего мастерства.

Конечно, и сама лингвистическая форма пословиц содей­ствует их запоминанию и применению многими поколениями. Имеется в виду их поэтический, размерный ритм, музыкаль­ность фразы, повторяющиеся обороты речи. Это часто строч­ки стиха: «Хочешь есть калачи, так не сиди на печи»; «Каков строитель, такова и обитель».

Понятно, что критерий сохранности в народной памяти пословиц и поговорок, как свидетельство полезности их ис­пользования в жизненной практике, еще не является доста­точным основанием для прямого перенесения их значения в сферу научно-психологического знания о труде. Необходимо каждый случай соотнести с системой современных психологи­ческих представлений, учитывая исторический контекст, соци­ально-исторические условия жизни народа. Так, пословица «Кто к чему родится, тот к тому и пригодится» еще не озна­чает общепринятого понимания «прирожденности профессио­нальных способностей». Здесь, может быть, скорее отражена реальная ситуация выбора профессии, передачи ремесла, про­фессии по наследству в условиях сословного общества и от­сутствия начальной грамотности детей трудящихся, что созда­вало реальные препятствия свободного выбора профессии, жестко социально регламентировало профессиональное буду­щее обстоятельствами рождения человека. Такая трактовка опирается па разносторонне и богато представленное указа­ние роли учения, мотивация (охоты) в профессиональной ус­пешности.

Итак, пословицы, поговорки - это не только способ хра­нения и передачи морально-нравственных норм и ценностей, важных для общественной трудовой жизни в условиях, когда население в своей основной массе не владеет письменностью. Это знаковые (вербальные) орудия для фиксации социаль­ного опыта, необходимого для воспитания новых поколений тружеников, для выбора наиболее рациональных способов организации коллективного и индивидуального труда, подбо­ра и оценки работников.

В целом мир пословиц и поговорок - богатая кладовая народного опыта, источник сведений не только для писателей и лингвистов, но и для этнопсихологии, психологии труда и ее истории.

^ Задание к § 9

1) Дайте интерпретацию пословиц и поговорок в контексте системы понятии и проблем психологии труда: а) «Старая кобыла борозды не пор­тит»; б) «Крои да песни пой; шить станешь-наплачешься»; в) «Дай боже, все самому уметь, да не все самому делать»; г) «Рассказчики не годятся в приказчики»; д) «На одном месте лежа и камень мохом обрастает»; е) «Своя воля страшней неволи»; ж) «И дурак праздники знает, да будней не помнит»; з) «Хлеб за брюхом не ходит»; и) «Не боги и горшки обжига­ют».


razdel-ii-uchebnoe-posobie-posvyasheno-osoboj-gruppe-nauchnih-psihologicheskih-znanij-izuchaemih-socialnoj-psihologiej.html
razdel-ii-vibor-i-kompleksirovanie-programm-vospitaniya-obrazovaniya-i-razvitiya-detej.html
razdel-ii-vvedenie-v-specialnost-programma-podgotovki-specialistov-torpednih-i-raketnih-katerov-vus-370-v.html
razdel-ii-zakona-reguliruet-pravo-na-religioznie-ubezhdeniya-i-federalnaya-celevaya-programma-knigoizdaniya-rossii.html
razdel-ii-zakonov-kr-ot-19-marta-2008-goda-n-27-19-marta-2008-goda-n-28.html
razdel-ii3-opisanie-kontrolnogo-primera-otkritij-konkurs-nomer-otkritogo-konkursa-fk201004ok-28-naimenovanie-konkursa.html
  • write.bystrickaya.ru/finansovie-obyazatelstva-otrazhaemie-po-amortizirovannoj-stoimosti-poyasnitelnaya-zapiska-akb-energobank-oao.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/viborochnij-metod-v-statistike.html
  • turn.bystrickaya.ru/polozhenie-okraevom-slete-uchenicheskih-proizvodstvennih-brigad-i-celi-i-zadachi-provedeniya-kraevogo-slyota-kraevoj-slet-uchenicheskih-proizvodstvennih-brigad-dalee-slyot-napravlen-na.html
  • abstract.bystrickaya.ru/14chego-zhe-vi-zhdete-dejstvujte-the-aladdin-factor-by-jack-canfield-and-mark-victor-hansen-n-y-the-berkley.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/55-vipolnenie-kompleksa-gotov-k-trudu-i-zashite-otechestva-2010-god-srednyaya-obsheobrazovatelnaya-shkola-10.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-8-rasprostranenie-ucheniya-edvard-tomas.html
  • composition.bystrickaya.ru/plan-raboti-administracii-rostovskoj-oblasti-na-2011-god-glavnie-zadachi-stoyashie-pered-administraciej-rostovskoj-oblasti-i-organami-ispolnitelnoj-vlasti-oblasti.html
  • write.bystrickaya.ru/glava-11-mimi-novie-replikatori-egoistichnij-virus.html
  • desk.bystrickaya.ru/plani-seminarskih-zanyatij-tematicheskij-plan-i-setka-chasov----plani-seminarskih-zanyatij.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/prezrenie-k-s-liseckij-psihokosmetologiya.html
  • lecture.bystrickaya.ru/aviacionnaya-i-kosmicheskaya-medicina-bibliograficheskij-ukazatel-novih-postuplenij-v-rnmb-yanvar-fevral-2009-g.html
  • paragraf.bystrickaya.ru/zao-omskij-bumazhnij-zavod-otechestvennij-proizvoditel-bumagodelatelnogo-oborudovaniya-rossiya-644070-g-omsk-aya-8468-tel-8381234-03-24-48-78-84-ww.html
  • esse.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-po-discipline-psihologicheskie-osnovi-raboti-s-molodezhyu-dlya-specialnosti.html
  • thesis.bystrickaya.ru/pravitelstvo-rossijskoj-federacii-postanovlenie-ot-21-oktyabrya-2011-g-n-856-o-programme-gosudarstvennih-garantij-okazaniya-grazhdanam-rossijskoj-federacii-besplatnoj-medicinskoj-pomoshi-na-2012-god.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/osobennosti-konstruktivnogo-ispolneniya-i-funkcionalnogo-primeneniya-personalnih-evm-chast-2.html
  • student.bystrickaya.ru/-7-soznanie-kak-filosofskaya-problema-ekzamen-filosofiya-religii-voprosi-otveti-ot-logovo-beloj-volchici-tinnaro.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/programma-vserossijskogo-nauchno-prakticheskogo-seminara-po-problemam-yuvenalnoj-yusticii-dlya-sudej-5-6-iyunya-g-sankt-peterburg-5-iyunya.html
  • control.bystrickaya.ru/doshkolnoe-obrazovanie-udk3732181116112462811512145-koncepciya-samoobrazovaniya-osnovnieponyatiyaistruktura.html
  • desk.bystrickaya.ru/pismo-vii-ispolzovanie-cveta-i-zvuka-vsemi-pravami-na-izdanie-knigi-vladeet-lyucis-trast.html
  • textbook.bystrickaya.ru/instrukciya-po-oformleniyu-dissertacii-i-avtoreferata.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/prikaz-1-ot-31avgusta-2010g-predsedatel-pedsoveta-direktor-m-i-gubkina-municipalnoe-obsheobrazovatelnoe-uchrezhdenie-srednyaya-obsheobrazovatelnaya-shkola-25-stranica-11.html
  • knigi.bystrickaya.ru/sposobnost-reagirovat-tomas-f-kram-upravlenie-energiej-konflikta-kak-prevratit-rabotu-v-tvorchestvo-act-refl-buk-2000.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/uchet-materialno-proizvodstvennih-zapasov-mpz-21.html
  • letter.bystrickaya.ru/obrazovatelnie-programmi-gou-spbgdtyu-proshedshie-licenzirovanie-v-2008-godu-otdel-gumanitarnih-programm-i-detskih-socialnih-iniciativ.html
  • student.bystrickaya.ru/112moshnosti-na-valah-1-kinematicheskij-raschet-6.html
  • studies.bystrickaya.ru/administrativno-territorialnij-portret-rossii-chast-2.html
  • holiday.bystrickaya.ru/nam-bez-kachestva-nelzya-poluchajte-hassp-druzya-gosudarstvennoe-regulirovanie-myasnoj-otrasli-12.html
  • pisat.bystrickaya.ru/uchebnaya-programma-disciplini-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-ciklu-disciplin-opd-f-11-dlya-studentov-ochnoj-formi.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/analiz-raschetov-s-postavshikami-i-pokupatelyami.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/v-depo-ili-v-cirk-aleksandr-semenovich-drabkin.html
  • lesson.bystrickaya.ru/meropriyatie-a2-standartizaciya-municipalnih-uslug-rabot-reformirovanie-municipalnih-finansov-municipalnogo.html
  • gramota.bystrickaya.ru/zanyatie-elektivnogo-kursa-neizvestnie-stranici-istorii-matematiki-eto-gordoe-slovo-pobeda.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tablica-3-metodicheskie-rekomendacii-po-vipolneniyu-vipusknoj-kvalifikacionnoj-raboti-bakalavra-fiziko-matematicheskogo.html
  • essay.bystrickaya.ru/byudzhetnij-process-v-usloviyah-perehoda-k-rinochnim-otnosheniyam-na-primere-habarovskogo-kraya-chast-17.html
  • credit.bystrickaya.ru/otnositelnie-velichini-issledovanie-sostoyaniya-organizacii-oplati-truda.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.